Неточные совпадения
Ее тревожит сновиденье.
Не зная, как его
понять,
Мечтанья страшного значенье
Татьяна хочет отыскать.
Татьяна в оглавленье кратком
Находит азбучным порядком
Слова: бор, буря, ведьма, ель,
Еж, мрак, мосток, медведь, метель
И прочая. Ее сомнений
Мартын Задека
не решит;
Но сон зловещий ей сулит
Печальных много приключений.
Дней несколько она потом
Всё беспокоилась о том.
Письмо Татьяны предо мною;
Его я свято берегу,
Читаю с тайною тоскою
И начитаться
не могу.
Кто ей внушал и эту нежность,
И
слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор,
И увлекательный и вредный?
Я
не могу
понять. Но вот
Неполный, слабый перевод,
С живой картины список бледный,
Или разыгранный Фрейшиц
Перстами робких учениц...
И начинает понемногу
Моя Татьяна
пониматьТеперь яснее — слава Богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж
не пародия ли он?
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что девушка бросилась в слезы, рыдала и
не могла
понять ни одного
слова; швейцару дан был строжайший приказ
не принимать ни в какое время и ни под каким видом Чичикова.
Словом, скандальозу наделал ужасного: вся деревня сбежалась, ребенки плачут, все кричит, никто никого
не понимает, ну просто оррёр, оррёр, оррёр!..
Уходя от него, как ни старался Чичиков изъяснить дорогою и добраться, что такое разумел председатель и насчет чего могли относиться
слова его, но ничего
не мог
понять.
— Вы, матушка, — сказал он, — или
не хотите
понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить… Я вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями.
Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы их
не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?
«Он прав!» Я один
понимал темное значение этих
слов: они относились ко мне; я предсказал невольно бедному его судьбу; мой инстинкт
не обманул меня: я точно прочел на его изменившемся лице печать близкой кончины.
«Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию
не понравится; там нечисто!»
Не поняв точного значения последнего
слова, я велел ему идти вперед, и после долгого странствовия по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.
Возвратясь в крепость, я рассказал Максиму Максимычу все, что случилось со мною и чему был я свидетель, и пожелал узнать его мнение насчет предопределения. Он сначала
не понимал этого
слова, но я объяснил его как мог, и тогда он сказал, значительно покачав головою...
— Нет,
не сказал…
словами; но она многое
поняла. Она слышала ночью, как ты бредила. Я уверен, что она уже половину
понимает. Я, может быть, дурно сделал, что заходил. Уж и
не знаю, для чего я даже и заходил-то. Я низкий человек, Дуня.
Раскольников поднял вопросительно брови.
Слова Ильи Петровича, очевидно недавно вышедшего из-за стола, стучали и сыпались перед ним большею частью как пустые звуки. Но часть их он все-таки кое-как
понимал; он глядел вопросительно и
не знал, чем это все кончится.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но
не расслышал или даже
не понял ее
слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
— Я вам
не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, —
поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет? Я прямо, с первого
слова говорю, что иначе
не могу смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат виноват, он будет просить прощения.
— Что такое благороднее? Я
не понимаю таких выражений в смысле определения человеческой деятельности. «Благороднее», «великодушнее» — все это вздор, нелепости, старые предрассудочные
слова, которые я отрицаю! Все, что полезно человечеству, то и благородно! Я
понимаю только одно
слово: полезное! Хихикайте, как вам угодно, а это так!
— Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он глядит теперь на предметы, то есть,
поймите меня, как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что
не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты, если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним
словом, я бы желала…
— Он был
не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я
не понял ни
слова… А впрочем, и я сам вчера…
Она поглядела на него тупо, потом вдруг лицо у ней осмыслилось, даже выразило тревогу. Она вспомнила о заложенном жемчуге, о серебре, о салопе и вообразила, что Штольц намекает на этот долг; только никак
не могла
понять, как узнали об этом, она ни
слова не проронила
не только Обломову об этой тайне, даже Анисье, которой отдавала отчет в каждой копейке.
Если есть симпатия душ, если родственные сердца чуют друг друга издалека, то никогда это
не доказывалось так очевидно, как на симпатии Агафьи Матвеевны и Анисьи. С первого взгляда,
слова и движения они
поняли и оценили одна другую.
Захар
не выдержал:
слово благодетельствует доконало его! Он начал мигать чаще и чаще. Чем меньше
понимал он, что говорил ему в патетической речи Илья Ильич, тем грустнее становилось ему.
Она так полно и много любила: любила Обломова — как любовника, как мужа и как барина; только рассказать никогда она этого, как прежде,
не могла никому. Да никто и
не понял бы ее вокруг. Где бы она нашла язык? В лексиконе братца, Тарантьева, невестки
не было таких
слов, потому что
не было понятий; только Илья Ильич
понял бы ее, но она ему никогда
не высказывала, потому что
не понимала тогда сама и
не умела.
—
Не стану, — тихо отвечал Захар,
не поняв половины
слов и зная только, что они «жалкие».
Ольга
поняла, что у него
слово вырвалось, что он
не властен в нем и что оно — истина.
Часто погружались они в безмолвное удивление перед вечно новой и блещущей красотой природы. Их чуткие души
не могли привыкнуть к этой красоте: земля, небо, море — все будило их чувство, и они молча сидели рядом, глядели одними глазами и одной душой на этот творческий блеск и без
слов понимали друг друга.
У ней горело в груди желание успокоить его, воротить
слово «мучилась» или растолковать его иначе, нежели как он
понял; но как растолковать — она
не знала сама, только смутно чувствовала, что оба они под гнетом рокового недоумения, в фальшивом положении, что обоим тяжело от этого и что он только мог или она, с его помощию, могла привести в ясность и в порядок и прошедшее и настоящее.
Анна Андреевна. Но позвольте, я еще
не понимаю вполне значения
слов. Если
не ошибаюсь, вы делаете декларацию насчет моей дочери?
— Да, мой друг, — продолжала бабушка после минутного молчания, взяв в руки один из двух платков, чтобы утереть показавшуюся слезу, — я часто думаю, что он
не может ни ценить, ни
понимать ее и что, несмотря на всю ее доброту, любовь к нему и старание скрыть свое горе — я очень хорошо знаю это, — она
не может быть с ним счастлива; и помяните мое
слово, если он
не…
И хотя ответ ничего
не значил, военный сделал вид, что получил умное
слово от умного человека и вполне
понимает lа pointe de la sauce. [в чем его острота.]
И как только эти
слова были сказаны, и он и она
поняли, что дело кончено, что то, что должно было быть сказано,
не будет сказано, и волнение их, дошедшее пред этим до высшей степени, стало утихать.
Он чувствовал себя невиноватым за то, что
не выучил урока; но как бы он ни старался, он решительно
не мог этого сделать: покуда учитель толковал ему, он верил и как будто
понимал, но, как только он оставался один, он решительно
не мог вспомнить и
понять, что коротенькое и такое понятное
слово «вдруг» есть обстоятельство образа действия.
Вронский слушал внимательно, но
не столько самое содержание
слов занимало его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего бороться с властью и имеющего в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для него были по службе только интересы эскадрона. Вронский
понял тоже, как мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать,
понимать вещи, своим умом и даром
слова, так редко встречающимся в той среде, в которой он жил. И, как ни совестно это было ему, ему было завидно.
Он долго
не мог
понять того, что она написала, и часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак
не мог подставить те
слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастием глазах ее он
понял всё, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще
не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и написала ответ: Да.
Очевидно, фельетонист
понял всю книгу так, как невозможно было
понять ее. Но он так ловко подобрал выписки, что для тех, которые
не читали книги (а очевидно, почти никто
не читал ее), совершенно было ясно, что вся книга была
не что иное, как набор высокопарных
слов, да еще некстати употребленных (что показывали вопросительные знаки), и что автор книги был человек совершенно невежественный. И всё это было так остроумно, что Сергей Иванович и сам бы
не отказался от такого остроумия; но это-то и было ужасно.
Вронский
не мог
понять, как она, со своею сильною, честною натурой, могла переносить это положение обмана и
не желать выйти из него; но он
не догадывался, что главная причина этого было то
слово сын, которого она
не могла выговорить.
«
Не для нужд своих жить, а для Бога. Для какого Бога? И что можно сказать бессмысленнее того, что он сказал? Он сказал, что
не надо жить для своих нужд, то есть что
не надо жить для того, что мы
понимаем, к чему нас влечет, чего нам хочется, а надо жить для чего-то непонятного, для Бога, которого никто ни
понять, ни определить
не может. И что же? Я
не понял этих бессмысленных
слов Федора? А
поняв, усумнился в их справедливости? нашел их глупыми, неясными, неточными?».
Он часто слышал это
слово техника и решительно
не понимал, что такое под этим разумели.
Кроме того, тотчас же по нескольким
словам Дарья Александровна
поняла, что Анна, кормилица, нянька и ребенок
не сжились вместе и что посещение матерью было дело необычайное.
— О, да! — сказала Анна, сияя улыбкой счастья и
не понимая ни одного
слова из того, что говорила ей Бетси. Она перешла к большому столу и приняла участие в общем разговоре.
Но Левину неприятны были эти
слова Дарьи Александровны. Она
не могла
понять, как всё это было высоко и недоступно ей, и она
не должна была сметь упоминать об этом. Левин простился с ними, но, чтобы
не оставаться одному, прицепился к своему брату.
Свияжский поглядел улыбающимися глазами на Левина и даже сделал ему чуть заметный насмешливый знак; но Левин
не находил
слов помещика смешными, — он
понимал их больше, чем он
понимал Свияжского.
Она как будто
не понимала значения его
слов.
— Да, я теперь всё
поняла, — продолжала Дарья Александровна. — Вы этого
не можете
понять; вам, мужчинам, свободным и выбирающим, всегда ясно, кого вы любите. Но девушка в положении ожидания, с этим женским, девичьим стыдом, девушка, которая видит вас, мужчин, издалека, принимает всё на
слово, — у девушки бывает и может быть такое чувство, что она
не знает, что сказать.
Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и
не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где она жила, такие
слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня Мягкая
не могла
понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим.
Она сказала с ним несколько
слов, даже спокойно улыбнулась на его шутку о выборах, которые он назвал «наш парламент». (Надо было улыбнуться, чтобы показать, что она
поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к княгине Марье Борисовне и ни разу
не взглянула на него, пока он
не встал прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно, только потому, что неучтиво
не смотреть на человека, когда он кланяется.
Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль,
не давая себе труда облекать ее в точные
слова; он знал, что жена в такие любовные минуты, как теперь,
поймет, что он хочет сказать, с намека, и она
поняла его.
— Ты
пойми, что я
не ревную: это мерзкое
слово. Я
не могу ревновать и верить, чтоб… Я
не могу сказать, что я чувствую, но это ужасно… Я
не ревную, но я оскорблен, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет смотреть на тебя такими глазами….
— Я
понимаю, друг мой, — сказала графиня Лидия Ивановна. — Я всё
понимаю. Помощь и утешение вы найдете
не во мне, но я всё-таки приехала только затем, чтобы помочь вам, если могу. Если б я могла снять с вас все эти мелкие унижающие заботы… Я
понимаю, что нужно женское
слово, женское распоряжение. Вы поручаете мне?
— Я
не понимаю ничего, — сказал Левин, краснея и чувствуя, что
слова его глупы и что они
не могут
не быть глупы в таком положении.
Это были единственные
слова, которые были сказаны искренно. Левин
понял, что под этими
словами подразумевалось: «ты видишь и знаешь, что я плох, и, может быть, мы больше
не увидимся». Левин
понял это, и слезы брызнули у него из глаз. Он еще раз поцеловал брата, но ничего
не мог и
не умел сказать ему.
После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и
не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась новая служба. Кити слушала
слова молитвы, желая
понять их смысл, но
не могла. Чувство торжества и светлой радости по мере совершения обряда всё больше и больше переполняло ее душу и лишало ее возможности внимания.